Дженни Курпен, Несколько слов о деле Даниила Константинова

Этому тексту конечно не 2 часа, за которые он был написан и он, конечно, уже совсем не о том, о чем начинался в марте 2012 года, когда Даниилу Константинову, лидеру гражданского движения «Лига обороны Москвы» впервые в качестве меры пресечения был избран арест. И уже не о том, как мы с отцом Даниила в день знакомства делились впечатлениями и подсчетами, сколько невзрачных машин с заляпанными номерами и сколько неприметных людей в неброской одежде сопровождали нас  к месту встречи, и не о том, как предвесенние снежинки мягко ложились на воротник искусственного меха и красные уши «незаметно» подглядывавшего за нами через окна кафе. Долгое время обстоятельства, так или иначе, не позволяли мне закончить его – недостаток времени, бесконечные переезды из страны в страну, отсутствие слов, которые были бы уместны. За два года многое произошло, многое изменилось, стало более очевидным. И более пронзительно-непоправимым. Сейчас, спустя два с половиной года после тех событий у меня есть время, есть вся необходимая информация, вроде бы даже есть слова; не изменилось лишь одно – Даниил все еще в заключении.

Все начиналось с плана написать о грубо сфальсифицированном  уголовном деле и обвинении невиновного по ст. 105 (убийство), о работе следственных органов по делу, обо всех видах нарушений и подлогов, использованных против Даниила в ходе следствия и суда. Я дважды прочитала материалы дела, выслушала все доступное аудио с заседаний, изучила показания свидетеля – вора-рецидивиста Алексея Софронова, данные им как на первом процессе (до возвращения дела на доследование), так и в ходе повторного рассмотрения. Тогда хотелось написать о «вопиющем случае», о «беспрецедентной наглости» и «дикой лжи», о том, что именно эти яркие эпитеты должны описывать инструменты, с помощью которых один за другим укладывались кирпичики этого дела. Хотелось рассказать о том, что главный свидетель обвинения на момент дачи показаний был фигурантом собственного уголовного дела по ст. 158 (кража), что дело его состояло из более чем ста эпизодов, о том, что я внимательно изучила каждый из ста сорока шести. О том, что стопроцентный маргинал, вор, человек без какого бы то ни было представления о том, что он творит, без принципов и моральных ограничений дает показания, позволяющие лишить свободы невиновного, показания, перечеркивающие его репутацию и отрывающие от семьи на годы.

— Как вы определяете понятие панк?

— Как наплевательское отношение.

— К чему?

— Ко всему.

— А к человеку, который сидит в клетке, вы как относитесь?

— Нормально отношусь.

— Он же по вашим словам убил вашего друга? Нормально?

— Нет.

— Но неприязни не испытываете?

— Нет.

С тех пор прошло около трех лет и, несмотря на весь ужас этого конкретного дела, оно перестало быть единственным, растворилось в сотне других. На моих глазах родилось и выросло много подобных, а несовершенный мир наших взглядов и неуклюжих усилий разрушился, не оставив следа. Я видела рождение института профессиональных потерпевших, засекреченных свидетелей и мелкого криминалитета, работающего об руку с обвинением  в тщетных попытках сохранить эфемерную свободу. Ужас приобрел новое измерение. Больше нет никакой «борьбы сторон», не стало и самих «сторон». Осталась только выгоревшая трава до горизонта, усеянная жертвами. И вор Софронов – одна из них.

— Почему вы сказали, что удар наносился сверху вниз, если по заключению судмедэкспертизы он наносился снизу вверх?

— Не знаю. Так было надо.

— Кому?

— Ну, просто так надо было.

***

— Кому принадлежит идея нарисовать нож?

— Ну попросили, я нарисовал.

— Кто попросил?

— Мужик какой-то.

— И много мужиков было?

— Полно.

***

— Поясните пожалуйста, вы видели рукоятку ножа?

— Нет.

— А почему вы ее нарисовали так детально, если не видели?

— Просто нарисовал и все.

И сегодня я точно знаю, о чем этот текст. Он о людях без прошлого и будущего, без целей, без шансов. Этот вид, который в силу тотального снобизма и необъяснимого превосходства называли по-разному – «серой массой», «большинством», «народом» и много как еще. Теперь Голем  вырос и перешел в наступление.

— На вашем друге были какие-то украшения или знаки принадлежности к каким-либо движениям?

— Он носил перевернутый крест. И хотел еще молот Тора.

— Он был сатанистом?

— Нет.

— А кем он был?

— Христианином.

— А почему он носил перевернутый крест, если был христианином?

— Всякое бывает.

Именно этот человек произносит вложенные ему в голову чужие слова, а из своих использует лишь «не знаю», «не помню» и «может быть». Ему нечего помнить не только об этом деле, не только об этом подсудимом, но и о себе.

— Как нападавший на вас с вами контактировал?

— Он выражался в отношении меня нецензурной бранью.

— А что он делал?

— Применил в отношении меня насильственные действия.

***

— Вы видели нож?

— Да.

— У кого вы видели нож?

— У подсудимого.

— Подсудимый что делал с ножом?

— Держал в руке.

— Подсудимый наносил удары потерпевшему?

— Да

— Ножом?

— Кулаком.

— А нож где был?

— В руке.

— Подсудимый дрался одной рукой, а нож просто держал в руке?

— Не помню. Не видел. Не знаю.

— Что подсудимый делал с потерпевшим?

— Ну, дрались они короче.

***

— Как выглядит следователь Алтынников?

— Человек как человек – две руки, две ноги.

— Вы можете его описать?

— Нет.

— Почему?

— Не помню.

— А следователя Звонкова?

— Не помню.

— А следователя Кондратенко?

— Не помню.

— У вас очень избирательная память.

— Да я своих-то следаков не помню.

Именно этот человек  надеялся на решение своих проблем, создавая их другому. Именно он,  считающий себя невероятно деловым и прозорливым «решалой», был брошен в лагерь после провала задания на первом суде по делу Константинова.

***

— Вы когда в прошлый раз давали показания, уже находились под стражей?

— Не помню, нет. А может да.

— Вас не смутило, что в суд вас доставили автоматчики?

— Мне вообще параллельно.

***

— А для чего вы заявляли на протокол, что никогда не видели подсудимого раньше ни в жизни, ни в СМИ?

— Внатуре не видел.

— Свидетель, вы опознавали ранее этого человека?

— Походу.

— К каким политическим взглядам вы себя относите?

— К нормальным, анархическим.

— Вы уверены, что знаете, что такое анархические взгляды?

— Да.

— Вы неоднократно упоминали, что не были знакомы с политическими взглядами подсудимого. Теперь мы хотим выяснить, каковы ваши политические убеждения.

— Мне политика параллельна.

— Но вы анархист? Вы против власти?

— Почему против власти?

— Потому что анархия это безвластие.

— Не надо меня учить.

— То есть вы анархист, но вы не против власти?

— Я не против власти.

***

— Вы по внешности определили, что подсудимый убил Темникова?

— Да.

— Вы воспользовались теорией Ломброзо, чтобы сделать такие выводы?

— Я не знаю, что это такое.

Именно этому несчастному человеку была обещана защита, именно он повелся на идею своей значимости и впервые в жизни почувствовал свою исключительную ценность. Неважно, что длилось это сравнительно недолго и того не стоило.

— Вы обращались с ходатайством о применении к вам мер защиты?

— Может быть, не помню, может быть. А может, нет.

— Вам поступали угрозы в связи с этим уголовным делом?

— Нет.

— А зачем вам понадобились меры защиты?

— Береженного Бог бережет.

— Вы так и обосновали свое ходатайство следователю?

— Не помню.

***

— Из материалов дела мы знаем, что госзащита вам предоставлялась на два года. В чем она заключалась?

— В чем-то заключалась.

— А воровать вам госзащита не мешала?

— Нет, нормально.

— А может они на стреме стояли?

— Нет, я сам справился.

— Как вам удалось наработать 10 эпизодов по 158 статье при госзащите?

— 9.

— Извините, 9.

Я не рассчитываю на то, что люди, кровно заинтересованные в благополучном исходе процесса и скором и долгожданном освобождении Даниила, согласятся со мной и тем более смогут разделить мои ощущения. Но сегодня, в 2014, мне до слез жалко и этого человека тоже. Не столько потому что ему предстоит жить с этим до конца своей несуразной жизни, сколько потому, что ему никогда даже не приблизиться к такой версии событий. Ведь Алексей Софронов просто очень плохо умел читать и очень хотел домой.

— Скажите, а вы читали свои показания?

— Ну, пробегал глазами.

— Почему вы его подписали, если следователь неправильно записал ваши показания?

— Так получилось. Домой захотел побыстрее.

— То есть вы подписали ложные показания, потому что вам захотелось домой?

— Ну, так.

— Этому есть какое-то разумное объяснение?

— Ну прочитал, не прочитал..

— А почему вы не прочитали ваши показания по поводу гибели вашего друга?

— Читаю плохо.

***

— Вы сказали, что слушали металл.

— Да.

— А что еще слушают панки?

— Панк-рок. Я не вижу большой разницы.

Я не вижу большой разницы.

Я не вижу большой разницы.

На записи сильно кричали вороны. Лаяла конвойная собака.

Источник: «Эхо Москвы»
Опубликовано автоматически, мнение администратора сайта может не совпадать с мнением автора.

0.00 avg. rating (0% score) - 0 votes
comments powered by HyperComments

Рубрика: "Эхо Москвы"