Александр Зеличенко, «…Есть, а слова нету»

Я против публичного употребления обсценной лексики. Есть слова, аудитория которых не должна превышать десяти человек. Потому, что эти слова заряжены злобой и повышают градус злобы в обществе. И потому, что, стирая грань между высоким и низким, они уничтожают ту «разность потенциалов», без которой невозможно культурное развитие общества.

Но в данном случае мне не обойтись без грубого слова, первый денотат которого – часть тела, откуда растут ноги, а второй – весьма неприятная ситуация. Как иначе напомнить вам анекдот про Вовочку, который ответил учительнице, услышавшей от него это слово и объясняющей, что такого слова нет: «Мариванна! Ну, как же так? … (здесь Вовочка опять употребил то же самое слово) есть, а слова нету?».

А вспомнить этот анекдот самое время. И отнюдь не всвязи с запретом мата. Под запрет у нас попадают другие, вполне литературные слова, описывающие ту… – простите, чуть не сорвалось, я хотел сказать «то нравственно-психологическое состояние», в которое погружается наше общество.

Помните историю с Гозманом? А — с Шендеровичем? Помните реакцию на их слова. Вспомнили? Хорошо вспомнили? Так что же удивляться, что СМИ стали бояться? Что — стали самоцензурироваться? Чтобы поменьше проскальзывали параллели, кричащие об угрозе фашизации.

И дело здесь не в законе о реабилитации нацизма. Никакой реабилитации в таких параллелях нет – прямо наоборот. Нацизм у нас реабилитируют тексты совсем иных авторов и совсем иной идейной направленности. Тут дело в другом. Просто страшно. Желающие напасть найдутся всегда. А где искать защиту? В судах? У власти? Ну, вы же сами понимаете…

Так что самоцензура это только по видимости. По сути же – жесточайшая государственная цензура. То, что она осуществляется в виде отказа государства от своей конституционной обязанности защищать свободу слова, сути дела не меняет. Бездействие может быть не менее эффективным инструментом цензуры.

Но сам факт цензуры – здесь только часть гораздо более широкого явления: крайне болезненной, воспаленной реакции общества на любые попытки предупредить его об опасности впасть в фашизм. (Есть, есть такое слово, дорогая наша Мариванна; и что много хуже – есть то, что это слово означает.)

С чем связана такая болезненность? Ответ лежит на поверхности.

Когда умному человеку кричат «Дурак!», он пожимает плечами. Ну, если совсем умный – может начать задумываться, а не сказал ли я, в самом деле, глупость? Но кричать «Сам дурак!» умный человек не станет. Зачем? Объяснить потом, тихо, почему он считает кричавшего дураком, если есть шанс, что объяснение может быть понято, – это максимум, что может позволить себе умный человек в такой ситуации. Вскидываются же те, кто в глубине души знает о своей глупости, но для кого смерти подобно признаться в этом даже себе самому.

Потому-то дураки и реагируют так болезненно на обнажение их глупости, а подлецы – на обнажение их подлости. Такие обвинения вскрывают нарыв в душе, и он начинает фонтанировать гноем, заливая прежде всего самооценку и тем самым разрушая всю внутреннюю гармонию.

Это крайне болезненная операция. Потому к ней и прибегают только немногие психотерапевты, да и тех правильней было бы назвать «психохирургами». Но и «психохирурги» в этих случаях не пренебрегают анестезией.

Реакция на предупреждения о том, что общество погружается в фашизм, того же рода. Люди чувствуют справедливость этого обвинения. И именно поэтому реагируют крайне болезненно.

Сама по себе такая болезненность должна бы радовать: она свидетельствует, что нравственное начало (совесть) в народной душе, хотя и деформировано, но живо.

Но сам факт фашизации (есть и такое слово, Мариванна, есть), конечно, радовать не может. И говорить о ней (я имею в виду фашизацию, а не Марьиванну) нужно не переставая. Всем, кто ее видит.

Иначе нам из этой… (простите, снова чуть не сказалось), из этой ямы не выбраться.  

Источник: «Эхо Москвы»
Опубликовано автоматически, мнение администратора сайта может не совпадать с мнением автора.

0.00 avg. rating (0% score) - 0 votes
comments powered by HyperComments

Рубрика: "Эхо Москвы"